В восемь лет я столкнулась с первым шоком: нашла маму без сознания на полу, истекающую кровью после того, как она разбила стеклянный шкаф. Картина была ужасающей — разбитая голова и почти оторванная фаланга мизинца. В панике я выбежала на лестничную площадку, стучалась во все двери, умоляя о помощи. Я была уверена, что взрослые придут и всё исправят. Хотя за дверьми слышались шаги, никто не открыл. Пришлось вернуться и самой вызывать скорую.
К счастью, всех спасли, даже палец пришили. После этого жизнь внешне возвращалась в нормальное русло: школа, уроки музыки, праздники, книги под одеялом — всё как у многих детей.
Испытание голодом
Когда мне было десять, мама спокойно объявила, что еды нет до зарплаты в пятницу, предложив «попить воды». Обшарив все шкафы, я нашла только пачку соли. Мои детские страхи («Мама, мы же умрем!») она парировала верой в Бога и говорила об испытании. Первое время я терпела, но к среде голод стал невыносим, пронизывая каждую клеточку. Запахи еды из других квартир сводили с ума. Преодолев стыд, я попросила помощи у соседей, которых немного знала. Но мне не дали даже хлеба — я не вписывалась в образ нуждающегося: была чисто одета, с аккуратными косичками, не выглядела изможденной. Плача, я вернулась домой, где спасалась книгами и сном, чтобы забыть о голоде.
Дело было не в жестокости окружающих, а в стереотипах. Моя семья не была маргинальной — отец платил алименты после развода, а проблемы мамы были связаны с психическим здоровьем, которое она отказывалась лечить.
Невидимая болезнь
В нашем обществе о психических расстройствах говорят мало, и тогда, и сейчас. Важно понимать: больной человек не обязательно выглядит как «сумасшедший» с улицы. Это может быть образованная, хорошо одетая женщина, которая дома разговаривает с голосами или одержима бредовой идеей (например, о том, что соседка её травит), но тщательно скрывает это от посторонних. Пока вы не затрагиваете её «больную» тему, общение может быть вполне нормальным. Болезнь постепенно ведет к потере работы, апатии, но со стороны это часто выглядит просто как жизненный упадок. Осознание, что человек «не в себе», приходит спустя годы.
Моё детство было двухслойным. В периоды ремиссии у мамы — это была жизнь в чистой квартире, с походами в театры и музыкальную школу, строгими требованиями к учёбе. Во время её кризисов наступала другая реальность: голод, обвинения в том, что я своей «негативной энергетикой» убиваю её, иррациональная ненависть. Голод повторялся, но, став подростком, я уже могла подрабатывать.
Одиночество и вынужденная стойкость
Одиночество было оглушающим. Я чувствовала, что моя жизнь ничего не стоит. Возможно, я бы ожесточилась, но от природы была эмпатичным ребёнком. Уже к десяти годам я знала, что взрослые в целом хорошие — помогут найти дорогу, угостят конфетой. Просто нельзя их пугать. Люди инстинктивно отшатываются от чужого горя, как от бездны. Я научилась делиться только той частью жизни, которая была понятна другим.
С годами я многое проработала, но вопросы о детстве до сих пор ставят меня в тупик. Я начинаю мямлить, не потому что стыдно или страшно, а потому что такие откровения часто неуместны и вызывают неловкость. «А когда ты почувствовала себя самостоятельной?» Возможно, в двенадцать лет, когда мама вытолкала меня на лестничную клетку в чём была и захлопнула дверь. Я провела сутки, скитаясь по городу без ключей, еды и денег.
Наследие детства
Всё это воспитало во мне беспощадность к себе. Ребёнком я не верила во внешнюю поддержку и боялась дать себе слабину. После долгой терапии многие «тараканы» ушли. Теперь я могу принимать комплименты, баловать себя, заботиться о себе, внутренне поддерживать, уважать свои таланты и признавать пределы возможностей. В общем, кажется, я научилась себя любить.
Именно этот опыт заставляет меня сегодня, например, искренне недоумевать: как можно быть счастливой рядом с человеком, который не хочет заниматься собой и своим благополучием?
Алина
